Константин Грингут. Психолог, целитель, исследователь, поэт.

Вечный Жид

Пятница, 06 октября 2017 00:28 Автор 
Оцените материал
(2 голосов)

"И ты будешь идти, и не будет тебе ни смерти, ни покоя".

Средневековая легенда.

 

- Ну что, не вспомнил?
Доктор глядит с привычной врачам напускной веселостью, глаза скользят по лицу и халату, избегая моего взгляда.
- А вот мы кое-что узнали про тебя. Даа. Узнали, представляешь? Не буду мучить, скажу сразу. Тебя зовут Гаспар Адамович, у тебя прекрасная молодая жена, дом в Европе и неплохой счет в банке. Так вот, голубчик. Ты рад?
На мгновение наши взгляды встречаются, но он тут же опускает глаза, то ли недовольно, то ли испуганно. Повисает неловкое молчание.
- Как я оказался здесь?
Он сглатывает.
- Повезло тебе, голубчик. Из окна ты выпал. В отеле. Восьмой этаж, знаешь ли. Если бы не порыв ветра, закинувший тебя на дерево, а оттуда - в клумбу, отдирали бы тебя от той роскошной брусчатки. А так - царапинами отделался. Ну и... Память, да. Но это ничего. В рубашке ты родился, парень, не иначе!

* * *

- Стелла!
Она поворачивается от окна и смотрит на меня своими пронзительными и немного грустными серыми глазами.
- А ты помнишь, как мы встретились?
Едва заметная улыбка вспыхивает в глубине зрачков, лицо оживает, будто наполняясь чем-то изнутри.
- Конечно помню. Такое не забывается... Извини... Я увидела тебя сначала на улице. Это было в Лондоне. Ты шел, такой одинокий... И какой-то нездешний. Смотрел под ноги. Но - будто куда-то сквозь все это, понимаешь? И я не могла оторвать глаз, пока ты не скрылся из виду. А потом мы встретились в кафе. Там не было свободных столиков, и ты подсел ко мне. Тогда я поняла, что это не может быть случайностью.
Ветер треплет листья платана за окном, наклоняет крону, шумит. Успокаивает. Усыпляет. А на фоне окна - силуэт в обрамлении светлых волос.
- А потом ты предложил мне путешествовать вместе, только с одним условием...
- Каким?
- Ты просил не расспрашивать тебя о твоем прошлом.
- Ну да. Конечно...
- Мы отправились в Индию, потом в Перу, Сибирь, Норвегию... Господи, где мы только ни были! А потом купили этот домик в Провансе. И вроде осели здесь. Только иногда ты срывался куда-нибудь. Как в этот раз, в Нью Йорк...
Ее глаза наполнились слезами.
- Ну что же с тобой произошло?
- Не знаю. Правда не знаю.

* * *

Этот сон, я не помню, сколько раз я его видел. Холмистая пустыня. Закатный свет. Женская фигурка на вершине холма. Неподвижная. Лицом к уходящему солнцу. И тоска. Нет, не тоска. Как назвать это чувство, светлое и печальное, тянущее, зовущее куда-то? Томление? Зов? Пусть будет зов. Куда он зовет меня? Есть ли это место? Есть ли путь к нему?

* * *

- Давай поедем куда-нибудь?
Снизу доносится шум волн. Камни теплые и шершавые, вдали над старым маяком проплывает одинокое облачко.
- Давай, а куда?
- Ну не знаю. Куда-то... Хочется куда-то, тянет.
- Может, в Японию?
- Японию? О, я хотел бы туда. Но не сейчас.
Волны накатывают белой пеной на каменистый берег. Сосновый запах навевает сон. Мы живем в прекрасном месте. Может быть, в лучшем месте. Оно немного похоже на те сны. Неужели поэтому я его выбрал?
- Куда-то недалеко. Я хочу в какое-то место, очень похожее на это, но... другое. Понимаешь?
Мы смеемся, заваливаясь спинами на ковер мха. Вдруг она одним кошачьим движением переворачивается и оказывается на мне, держа за плечи своими невыносимо нежными пальцами, и глядя прямо в глаза.
- Гас.
- А?
- Гас... Ты меня любишь?
Улыбка на ее лице чередуется с тревогой. Я инстинктивно закрываю глаза, но тут же понимаю, что это бегство, и открываю вновь. Какой же это, черт возьми, непростой вопрос! Мне хорошо с ней. Я умираю от наслаждения, когда она прикасается ко мне. У меня нет никого ближе ее. Мы можем говорить обо всем, и нам всегда интересно друг с другом. Значит все-таки люблю? Но откуда сомнение? И в чем на самом деле я сомневаюсь? В своих чувствах? Нет, я правда чувствую, вот сейчас, чувствую такую нежность, тепло, восхищение, близость. Но что тогда? Как будто я здесь - в гостях, и не могу никому ничего обещать. А при чем тут обещания? Ведь речь про сейчас. Нет, ерунда. Может, дело в том, что я просто не знаю себя? Чтобы сказать "Я люблю" - нужно "Я". Где я? Кто я? Нет ответа. Но как об этом сказать?
- Да, Стелла. Конечно, я люблю тебя.

* * *

Эта выщербленная брусчатка, наверное, так же гулко отзывалась сандалиям легионеров, марширующих стройными колоннами в пурпурных одеждах и сверкающих латах. Я почти вижу их здесь. Почти слышу их голоса и лязг металла.
- Слушай, Стелла, вот мы сейчас идем по этой старинной римской улочке, что ты чувствуешь здесь? Ведь это отличается от ощущений среди небоскребов Нью Йорка?
- Ну, здесь ощущается история. Как будто все то, что было задолго до нас, все еще присутствует.
- Это потому что мы знаем о том, что было? Читали, слышали? А если бы ты не знала - было бы такое ощущение?
Какое-то время мы идем молча. Я слушаю стук шагов и, кажется, чувствую напряжение ее мысли.
- Знаешь, мне кажется, было бы и тогда. Так ведь было и в местах, о которых мы ничего не знали. Смотри, Гас!
Ее глаза загораются, а голос становится звонким и сильным, как горная река на перекате. Я люблю ее! И ведь вот сейчас нет никаких сомнений.
- Смотри, вот есть современные города, стекло и бетон. Они могут быть очень красивыми. И все равно воспринимаются как что-то не живое. Может быть даже агрессивное и опасное. Есть дома восемнадцатого, девятнадцатого века, или там, начала двадцатого. Они живее, в них что-то есть такое, что чувствуется как жизнь. Или деревенские старые дома, не менявшиеся веками. Они совсем живые, в них спокойно, и такое чувство... Ну что вот так, как и должно быть. Старинные города, древние храмы, замки, руины... Я еще в детстве, видя их, чувствовала какую-то тайну, и в то же время, что-то очень знакомое, родное. Хотя ничего не знала про историю. Может быть, что-то утрачивается со временем нашей цивилизацией? Что-то настоящее, живое.
- Думаешь? А может, наоборот? Не утрачивается, накапливается. Вот представь, что мы сами живем все эти тысячелетия человеческой истории. Это наша, длинная такая, жизнь. И тогда это все объясняет! Стекло и бетон появились недавно, мы еще не успели привыкнуть ко всему этому. Все эти автомобили, телефоны, самолеты - пока чужое для нас. А к чему-то привыкли намного больше. А с чем-то мы жили так долго, что привязались и тоскуем без этого. Бронза. Холодное оружие. Вот такой вот грубый камень.
- Ух ты! Так я об этом не думала. А самое родное, самое привычное нам тогда - это природа. Леса, поля - мы жили в них миллионы лет. Поэтому там так хорошо? И самое древнее, самое близкое - море! Ведь там зародилась жизнь! Люблю вспоминать себя амебой!
Заливистый смех разносится по пустой улице, отражаясь от старинных стен, цепляясь за балкончики и лепнину, и теряется где-то на пути к маленькому облачку, зависшему среди вечной лазури.

* * *

Свет, невыносимо яркий свет. От него не спрятаться, кажется, никуда. Вот он немного померк, смягчился, а потом опять, до рези в закрытых глазах. Нет, поспать мне больше не удастся. С трудом разлепляю веки. В большом, почти во всю стену, окне - бегущие облака. Быстро, очень быстро, и так близко, что кажется - можно достать рукой. Плотные, свинцовые, они несут с собой тень и прохладу, но почти сразу уносятся дальше, открывая ярко-синее, раскаленное небо. Угу, я прилетел ночью, успел полюбоваться огнями окрестных холмов, и, конечно, не подумал закрыть жалюзи.
Ну что, вот я и здесь. После нашего разговора в Риме я не мог успокоиться. Стал искать древнейшие города мира. Как будто в них смогу найти и вспомнить себя. Дамаск, Библ, Тир, Иерихон... Они были уже очень древними, когда Ромул и Рем только закладывали свой "вечный город". И все - приблизительно в одной местности. Той самой, где я, объездив полмира, до сих пор, почему-то, не был. Кажется, не был. Впрочем, ехать в Сирию или Ливан мне и сейчас показалось не самой здравой идеей. Так или иначе, я в Иерусалиме.
Встаю и подхожу к окну. Хорошо, что я выбрал этот отель. Отсюда видно, кажется, почти весь город. Он ползет по пологим холмам своим серо-желтым камнем, а по нему, яркой рябью, проносятся тени от облаков. Эти холмы... Да, очень похоже на то, что было во снах. Но что теперь, когда я вижу их воочию? Теперь моя тоска еще сильнее. Она разлита здесь в воздухе, она пропитывает все, и нет никакой возможности сбежать от нее. Только стоять и вглядываться. Вслушиваться. Внюхиваться в этот пьянящий горный воздух. Впитывать в себя такое близкое небо, и безучастное ко всему, шальное солнце. Ну что, зов мой? Куда мне теперь?

- Что ж, пожалуй, все готово, вы можете ехать. Приятной прогулки! Только будьте осторожны сегодня вечером: обещают грозу и ливни. Возможно, перекроют дороги.
Наступает шаббат, улицы понемногу пустеют. Над мостовыми висит душное марево. Что еще мне делать здесь? Я уже обошел Старый Город. В храме Гроба Господня - толпы людей, и тяжелая, мрачная тоска. Боль отчаянной надежды. Мне не на что надеяться и не во что верить, поэтому моя тоска лишена этого надрыва. И мне никогда не быть вместе с этими людьми.
У Стены Плача легче: там каждый - один, наедине со своей тоской. Но Стена рассказывает свои истории, истории крови и хлеба, борьбы и радости, побед и поражений... Как вместить в себя эту память тысячелетий? Возможно ли? Может, потому мы и умираем, что не можем больше нести в себе этот груз? А ведь я мало что помню из своей жизни. Но что-то во мне, будто, помнит гораздо больше.

Город заканчивается, дорога вьется среди пологих холмов, где-то гремит гром. Зеленые холмы постепенно сменяются серо-желтыми, шоссе петляет между ними, спускаясь все ниже и ниже. Вот надпись "Уровень моря", а спуск продолжается, куда-то туда, к центру Земли. И вот холмы расступаются, открывая широкую долину. На указателе слева крупные буквы: "JERIHO". В древнейший город меня, конечно, не пустят, это зона "А", анклав палестинских арабов, борящихся за свою независимость от чего-то там. Вероятно, от западной цивилизации, которая и принесла им саму идею независимости. Чудны дела твои, Господи! Ладно, хоть со стороны посмотрю.
Домики вдоль обочины, сады, магазинчики. Все выставляют товар лицом, приглашают, зазывают нехитрыми, часто от руки написанными вывесками. И не подумаешь, что это место вечных войн, и еще совсем недавно ехать по этой дороге было почти самоубийством: вероятно, те же лавочники с обочины, могли закидать машину камнями, а то и пальнуть из автомата.
Пригороды Иерихона остаются позади. Дорога пуста. Тучи затянули почти все небо, оставив лишь один яркий просвет впереди. Небольшой смерч лениво кружит мусор на закрытой заправке. Магнитола играет красивую восточную мелодию. Солнечное пятно легло на холмы вдали. Сияющая земля на фоне темного неба. Я хочу туда. Нога сама давит сильнее на газ. Скорость захватывает, кажется, будто вот сейчас откроется окно в иную реальность. Там - все ответы. Или там просто нет вопросов. Сейчас, сейчас, еще немного быстрее - и ткань мира прорвётся, осыпется картонными декорациями, и обнажит правду. Я вспомню всё. 180. 200... Нет, не смотреть больше на спидометр, только туда, вперед, в разрыв облаков над холмами. Только бы не убить никого. Или не важно? Если я врежусь во встречную машину - от этих декораций точно ничего не останется. Точно. И какая тогда разница?..
Темная фигурка на тонких резных копытцах и с маленькими изящными рожками пересекает дорогу. Медленно. И близко. Так, что можно разглядеть каждый волосок густой шерсти. Как в замедленной съемке поворачивает голову. Удивленные и безмысленные глаза. Я еще не решил, что делать, но руки тянут руль вправо. Толчок, еще толчок, полет. Как долго. Когда уже земля? Когда уже всё?..

Какая прекрасная мелодия! Кажется, я никогда не слышал ничего подобного. Переливы, волны, извивы... И голос, голос, полный, нет, не тоски - зова. Того самого, моего. Жаль, что я не знаю языка. Надо будет выучить. Стоп. Где я? Я в машине. Я только что... Медленно открываю глаза. Вздыбившийся капот, стекло покрыто паутинкой мелких трещин. Среди замерших приборов одиноко играет магнитола. Пробую пошевелиться. Руки целы, ноги тоже. Дверь откроется? Да, открылась, хоть и не без усилия. Машине, видимо, конец. Ничего, страховка покроет.
Обессиленный, опускаюсь на большой камень. Тишина. Только далёкая нежная мелодия доносится из машины, и где-то опять гремит. Ветер шевелит чахлый, почти высохший, но живой колосок какого-то злака, росшего здесь задолго до появления людей. К его корням, на сухую бесплодную землю, падает слеза. А за ней - первые, большие и теплые, капли дождя.

Прочитано 601 раз Последнее изменение Пятница, 06 октября 2017 00:49
Другие материалы в этой категории: « Танец